Две стороны одной Луны. Часть первая

0
214

Эта история произошла давно. Настолько давно, что сейчас многие стали забывать, сколько горя принесла Вторая мировая война. Сколько судеб было сломано фашизмом, сколько отнято жизней – до сих пор подсчитать сложно. Миллионы погибших! С лица Земли были практически стерты некоторые народы.

Горя было много, и как жаль, что сегодня некоторые стали забывать об этом…

1941 год

Муж Ольги ушел на фронт в самом начале войны. Спустя три месяца пришла похоронка. Она осталась одна с трехлетними дочерьми – двойняшками, одинаковыми на лицо настолько, что в первые месяцы младенчества Ольга с мужем повязывали им разные ленточки на ручки, чтобы не путать самим – кто есть кто.

Две стороны одной Луны. Часть первая
Две стороны одной Луны. Часть первая

Ольге было страшно: вытянуть двух девочек одной, когда вокруг война, когда фашисты уже вот-вот на пороге Ленинграда, было трудно. Все было для фронта, все ради победы, и ей, простой балерине, танцующей даже не на втором, а на третьем и четвертом плане, было нереально трудно. Что она умела? Быть хорошей матерью, любящей женой. Но война отняла мужа, а люди не спешили идти в театр. Большая часть танцовщиц ушла работать на завод. Оля в том числе. И так было до сентября 1941 года. Именно тогда и началась блокада Ленинграда.

Нехватка продовольствия почувствовалась почти сразу. На детей выдавали крохи, а дочери росли и хотели есть. Соседка баба Тома скормила им своего любимого пса. Может, поэтому они смогли дожить до того времени, когда детей начали вывозить в эвакуацию. Вывозили не всех, а только тех, кто мог перенести дорогу, кто был еще крепок и относительно здоров. Взрослых брали и того реже, тем более стариков.

Оля долго сомневалась, стоит ли ей разлучаться с детьми. Но выбора не было – либо голодная смерть, либо разлука с девочками. Наревевшись, они с бабой Томой собрали нехитрые пожитки и оправились туда, где формировался эшелон.

Когда усаживали в последнюю машину, к ним подошел военный и спросил, почему Оля не залезла в кузов. Она была словно 14-летняя девочка-подросток: невысокий рост, худющая, личико, как яичко – гладкое и бледное. Оля спросила, можно ли ей тоже? «Конечно, — ответил военный, — или хочешь загнуться здесь?»

Баба Тома не растерялась, взвыла во весь голос, причитая: «Садись, доченька, садись, мы с отцом как-нибудь протянем!» Военный смахнул слезу и помог Ольге забраться в кузов.

Вот так Оля оказалась вместе со своими детьми. Она тихо радовалась, что детки будут при ней. Она дала клятву, что день и ночь будет работать в тылу на благо победы, что не успокоится, пока фашизм не будет побежден. Это удача, что ее, взрослую, вывозят вместе с ее девочками, и за эту удачу она отплатит своим трудом.

Бомбежка

Машины двигались без света. Лед был еще тонок, поэтому все с замиранием слушали и смотрели, нет ли где трещин. Оля обняла своих девчонок: мороз был силен, но дочки даже не дрожали от холода. Тот военный, что спутал Олю с подростком, был с ними в одной машине. Он наблюдал за Ольгой, и та очень боялась, что случайный обман раскроется.

— Сестры? — спросил военный.

— Нет, племянницы, — ответила Оля, — мою сестру забрали на фронт, а они остались со мной и их бабушкой.

— А где отец, воюет?

— Отвоевался уже… еще в начале августа, — ответила Оля с дрожью в голосе.

Истребители налетели внезапно, когда до берега оставалось метров двадцать. Сколько было сброшено снарядов – никто не  сможет подсчитать. Погибли практически все. Только последняя машина, в которой ехала Ольга с детьми, перевернулась и не ушла под лед, а стала некой защитой от пуль и снарядов.

Ольгу откинуло в сторону. Осколком снаряда ей ранило лицо. Оля потеряла один глаз, ее контузило. Когда она пришла в себя, то поняла, что ее по снегу тащит молоденький солдат. На лице был бинт, она ничего не видела.

— Девочки, где мои девочки?!

— Успокойся, не ори! Дай я тебя вытащу! Всех, кто выжил, увезли в санчасть. Да не дергайся ты, фашисты еще летают!

Военный

Сергей был хорошим военным. Он с самого начала войны рвался на фронт, на передовую. Но его оставили тут. Он был охотником в восьмом поколении и знал карельские леса лучше, чем свои пять пальцев.

— Ты будешь вывозить детей из блокады, лучше тебя никто этого не сделает, — сказал генерал Г. Жуков.

Лучше бы его послали на передовую… Отбирать детей – это невыносимое занятие. Взять одного и оставить другого, зная, что, скорее всего, ребенок погибнет под бомбежкой или от голода… Сергею снились испуганные глаза детей, снились слезы просящих матерей. Это было невыносимо тяжело.

Заприметив девчушку, что топталась возле своей бабки и двух малышек, он не смог сдержаться. Какая маленькая, хрупкая, как его жена, которая осталась в Москве. Она точно не перенесет блокады! Почему он разрешил ей сесть в машину? Наверное, потому, что это была судьба…

Сергей очнулся уже в палатке. Повернуть голову не давала острая боль. Его плечо фактически разворотило осколком. Ноги горели, но были на месте и перебинтованы. Но плечо горело сильнее.

«Ну, все, отвоевался, вашу маму!» — с обидой подумал Сергей. — «Хоть бы рука на месте была!» Превозмогая боль, он все же повернул голову. Рука была на месте, а рядом лежала маленькая девочка – та, что была с девушкой, у которой личико, как у ангела.

— Сестра! Сестра! — Сергей звал кого-нибудь. Он хотел узнать, что стало с эшелоном.

— Нет тут сестер, — в палатку, судя по всему, вошел врач – огромный грузин в белом, с пятнами крови, халате.

— Что с эшелоном?

— Ничего, практически все погибли. Выжили лишь несколько детей.

— А с этой девочкой что? Сильно?

— Жить будет, главное – успеть ее вывезти в тыл. Осколок попал в живот, пришлось убрать кое-что по женской части. В остальном – все более-менее нормально.

«Мама, мама!» — девочка очнулась. — «Мамааа!»

— Вон, видишь, мать зовет, значит, все нормально будет. Вывезти бы успеть. К утру придет новый эшелон, но сказали вперед вывезти раненых бойцов.

— А дети?

— За детьми тоже приедут, но чуть позже. Их повезут на станцию Волхов. Там формируют железнодорожные поезда в Среднюю Азию. Нужно увозить их из этого кошмара! В тех эшелонах будут свои врачи.

Девочка смотрела на Сергея глазами, полными отчаяния и боли. Ей было невыносимо холодно и больно. И страшно… Мамы нет, сестры нет, вокруг чужие люди. Только этот дяденька ей был немного знаком.

— Тебя как зовут? — спросил Сергей.

— Адя…

— Адя? Надя?

Девочка снова потеряла сознание.

Москва

Надя мерзла, мерзла так сильно, что был слышен стук ее зубов. Костры разводить было нельзя. Фашисты могли с воздуха заметить этот перевалочный пункт и разбомбить его.

Сергей не мог больше смотреть, как трехлетний ребенок просто замерзает. Он попросил Сандро переложить девочку к нему: так он хоть немного согреет ее теплом своего тела.

Накрыв ребенка практически с головой, Сергей и сам впал в забвение: потеря крови давала о себе знать. Он тоже был слишком слаб.

Носилки с ранеными бойцами грузили очень осторожно. Делали так не столь из опасения причинить боль, просто лишний шум был ни к чему. Лошади и те были практически беззвучны – ни ржания, ни лишних движений.

Так Сергея и погрузили в обоз вместе с Надей. Проехав почти двенадцать часов, никто так и не обнаружил ребенка. Сергей согрел ее своим теплом, и та просто сладко спала. Боль отступила, когда она почувствовала себя под защитой этого человека.

***

«Так, а здесь у нас кто?» — Уфимцев обходил новых раненых. Ему нужно было распределить их по больницам Москвы: у кого ожоги, у кого осколочные, у кого просто нет больше шансов.

Сергей открыл глаза: прямо на него смотрели бесстыжие очи прохвоста Уфимцева. Еще в те годы, когда он только познакомился со своей будущей женой Олесей – студенткой мединститута, этот Уфимцев всеми правдами и неправдами пытался увести ее от Сергея.

— Самохин, ты, что ли? Эка тебя приложило! Что там у тебя, дай гляну? — Уфимцев сдернул полог и обомлел: обняв Сергея, рядом лежала крохотная девочка. Она тоже была ранена, но сладко спала.

— Ничего себе! Ты где дите взял? Олеся в курсе? Кстати, она должна быть на дежурстве в педиатрии, сейчас я тебя осмотрю и ей позвоню. Нет, ну где ты ребенка взял? Ты понимаешь, что тут военная х-и-р-у-р-г-и-я, а не педиатрическое отделение? Вот пусть твоя Олеся ее и забирает. Нет, я не буду возиться с детьми!

Уфимцев не был злым человеком. Просто ему тоже было очень больно от того, что на войне погибают дети. Просто невинные дети…

***

— Олесь, что с ней? – Сергей держал руку жены, упиваясь ее родным ароматом. Он был рядом, почти дома, но ненадолго. Он должен вернуться на войну.

— Все нормально, тот хирург хорошо прооперировал. Девочке удалили матку, но это не смертельно. В принципе, не будет никаких последствий, кроме одного: она не сможет иметь детей.

Олеся тоже так и не смогла родить Сергею сына. Восемь лет в браке, а ребенка так и нет.

— Олесь, солнышко, давай оставим ее. Я знаю, что не время, что война, но если у нас не будет детей, я не хочу никакого другого ребенка, кроме нее!

Если честно, то Олеся шла к Сергею именно с этим вопросом. Девочка была, как лучик света – вся такая нежная, тоненькая… и раненая. Олеся тоже хотела забрать ее себе.

— Олеся Михайловна, там приехали из детского дома насчет девочки из шестой. Спрашивают фамилию, нужно оформлять ребенка.

— Не нужно, Дарья Семеновна. Зовут ее Надя. Самохина Надежда Сергеевна, рожденная 9 апреля тридцать девятого года в городе Москве. Дарья Семеновна, мы с Сергеем заберем ее. Если найдутся родители, то девочка хотя бы не будет в детском доме.

Нина

Петруха психовал, нет, он был в ярости! Ну как так: его верная полуторка просто сдохла! Она не заводилась тогда, когда это было нужнее всего. Перебрав в уме и Бога и чертей, Петруха просто не знал, что этому корыту нужно. Все в норме, все целое. В кузове четыре человека, которых вытащила Катя вместе со своим псом Валетом после бомбежки эшелона с эвакуированными из Ленинграда. Если она сейчас не заведется, то они – лакомый кусочек для фашистов: даже прицеливаться не нужно: вот они, как на ладони. Скоро рассвет, совсем немного осталось.

Их послали спустя сутки к тому месту, где разбомбили эшелон. Смешно, но там были «какие-то предметы искусства», которые нужно было спасти. Черт, не нашел Валет ни картин, ни статуй. Только детей припер, чтобы они тут замерзли!

— Петрух, ну все равно стоим, ну давай мы еще раз сходим? — Катюхе не сиделось на месте – огонь, а не баба! Только пес у нее дурной да ревнивый. Петруха столько раз «закидывал леща», а эта псина тут как тут: рычит, не подпускает. «Чтоб ты сдох, окаянный! Один черт, не мытьем, так катаньем: женюсь на Катьке, война кончится – и женюсь!»

Однако Петруха понимал, что этой собаке памятник поставить нужно. Пес вытащил больше сотни человек с поля боя. А сейчас спасал детей.

— Катюх, ну прижми пятую точку, сутки прошли, мороз. Скорее всего, все замерзли, кто смог выжить, — ему было страшно отпускать ее. На востоке небо уже начало наливаться малиновым рассветом.

— Да иди ты! Валет, ко мне! — Ну разве Катю остановишь?

Она еще в прошлый заход заметила, что Валет поглядывает в сторону перевернутой машины. Может, картины там? Нужно проверить. Им ясно дали команду: вывезти ценности.

До машины было не так далеко – всего метров двадцать. Но хуже всего было то, что машина все еще горела. Фашисты могли заметить движение и снова начать бомбить.

***

Девочка пришла в себя от жара возле своего лица. С трудом открыв глаза, она попыталась закричать. Ей показалось, что сам Серый Волк хочет ее съесть. Он облизывал ей лицо, видимо, пробуя на вкус.

— Валет, фу! Что там? О, боже!

Катя увидела крошечную девочку. Она лежала на теле убитого солдата. Видимо, этот факт и тепло горящей машины позволили ей не замерзнуть в такую стужу.

У девочки была контузия, но она была цела. Сняв с себя фуфайку, Катя положила на нее ребенка, а Валет потащил этот груз к машине. И, о чудо, когда до машины оставалось совсем немного, она завелась!

***

— Кого там Катька привезла? — Сандро, в принципе, уже знал, что это будут дети, которые, скорее всего, не выживут.

— Дети, пять человек. Трое уже умерли. Остались девочка и парнишка. У мальчика оторвана кисть, а с девчонкой все нормально. Контузия и все. — Соня, верная медсестра Сандро и его тайная обожательница, стояла у входа в палатку, утирая зареванные глаза.

— Давайте парня в операционную, а девчонку на станцию сразу. Говорит хоть?

— Нет, мала еще. Взрослых нет никого. Пытались узнать имя. Вроде Нина.

— Будешь отправлять, запиши ее как-нибудь. А то ни счета, ни имен… Как будто это и не люди вовсе.

Соня и записала: Нина Александровна, а уж коли кобель ее спас, то и фамилию дала – Кобелева.

1963 год

Надя

Надя очень быстро забыла свою родную мать. Все, что она помнила, – это запах кипяченого молока и руки мамы. Вернее, обручальное кольцо: на нем было что-то типа королевской короны с двумя красными камешками. Был и третий камушек, но он выпал, а мама все продолжала носить колечко.

Сергей с Олесей любили ее больше жизни и практически сразу стали для нее родными мамой и папой. Ранение забылось. Впоследствии и сестру она стала ассоциировать не с другим человеком, а с самой собой. Как будто она вспоминала себя, но со стороны.

Надя выросла. Отец отвоевал до 1948 года, дослужившись до генерала. Мама стала известным детским врачом. А Надя… Надя вышла замуж за отцовского приятеля, того «злыдня» Николая Уфимцева. Да, он был старше ее почти на тридцать лет. Но она любила его, причем с самого детства. Была только одна беда: Надюша не могла родить Уфимцеву сына. Но тот и не настаивал. У него был знатный племянник, Матвей, тоже военный врач, служащий при летной части в Средней Азии. Уфимцев любил его, как сына. Но Надя всегда мечтала о ребенке.

Нина

Нину вывезли в Самаркандскую область. Практически всех детей из блокадного Ленинграда увозили в Среднюю Азию, подальше от войны. Она попала в детский дом. Ей было очень трудно. Она так рано потеряла все, но – была жива!

Окончив школу, Нина отучилась на фельдшера и попала по распределению в одну деревушку: глухое место, где все и вся жило и дышало ради одной цели – вырастить как можно больше хлопка.

Здесь Нина и познакомилась с ним – Курманбеком. Он стал для нее всем. Никогда не ведавшая любви, Нина просто растворилась в этом безумии. Дни и ночи она хотела проводить только с ним. Он долго берег ее, говоря о чистых намерениях и будущей свадьбе, но все же физическая близость случилась. И не раз.

— Вот соберем хлопок, и я скажу отцу, что женюсь на тебе. Ты ему понравишься! Ты такая нежная, ласковая, добрая… Он полюбит тебя, как свою дочь! И у нас будут дети! Много детей! Мне – пять сыновей, обязательно! И тебе дочерей в помощницы, сколько захочешь! – Курманбек любил  Нину, всей душой любил. Он был с ней искренен.

***

— Отец, я хочу с тобой поговорить, — Курманбек боготворил отца. Для него он был на первом месте, его слово – закон, его одобрение – вселенское счастье.

— Я хочу жениться.

— Сын, именно об этом и я с тобой хочу поговорить. Да, пора тебе заводить свою семью.

Алтымыш давно хотел поговорить с сыном о его женитьбе. Алтымыш тоже воевал. Более того, он попал в плен. Раненый, практически простившийся с жизнью, он уже и не надеялся увидеть свою семью. Но получилось так, что ему удалось бежать вместе с одним узбеком. Когда за ними гнались фашисты, они дали клятву, что никогда не забудут друг друга, а если выживут, то станут родственниками. У Чапай-ака после войны родилась дочь. Она должна была стать женой Курманбека.

Чапай-ака был столичным жителем. На самом деле его звали Асамбай, но за храбрость и смелость его еще на фронте прозвали Чапаевым, да так и прижилось второе имя на всю жизнь. Он приезжал в гости к Алтымышу с женой и дочерью, которой на тот момент было всего десять лет. Договор, нет, обет женитьбы детей был дан давно. Им лишь предстояло дождаться совершеннолетия Фирузы – дочери Чапай-ака.

Рассказав Курманбеку историю побега и про свое обещание, Алтымыш знал точно, что сын не ослушается его. Он сделает так, как должен сделать.

— Отец, но я люблю Нину, она как Луна, как Солнце! Без нее мне ночи пусты и дни темны!

— Посмотри на этот чурек, — Алтымыш взял со стола круглую румяную лепешку, — она как Луна кругла. Но от лепешки ты можешь утолить голод, а Луна тебя не накормит. Ею можно лишь любоваться. Но съев кусок лепешки, любоваться на Луну куда приятнее, будучи сытым…

Курманбек не смог ослушаться отца. Отец – это жизнь, отец – это Бог на земле для сына…

Нина заподозрила неладное давно. Ее не то что тошнило, ее выворачивало от лошадиного запаха. А ведь она всегда верхом ездила к больным. А тут… Озарение пришло спустя два месяца: Нина была беременна от Курманбека.

Курманбек шел к Нине с тяжелой душой. Он должен поступить честно. Ослушаться отца – это самый страшный грех для него. Он заберет Нину с собой в Ташкент. Но не сейчас, чуть позже.

Нина не смогла принять такого удара. Единственное, о чем она его попросила, чтобы он никогда в жизни больше не попадался ей на глаза.

Матвей

Нина понимала, что аборт делать поздно. Единственное, что ее тревожило, это то, что в этой деревне никто не может принять роды, кроме нее самой. Оставалось лишь одно: ей нужно было договориться с доктором в воинской части. До города больше двухсот километров, и она просто не доедет в схватках.

Ей было очень больно. Горечи добавляли и женщины аула. Они и так не очень любили белокурую фельдшерицу, при виде которой мужчины просто истекали слюной. А ее вина была лишь в том, что она отличалась от них цветом волос и кожи. Нет, особо ее никто не оскорблял. Но нелюбовь витала в воздухе, давя тяжелым камнем на израненную душу Нины.

***

Зайдя в стационар части, Нина стала искать Матвея Степановича. Она не понаслышке знала, что он врач от Бога. Он примет у нее роды, а там… А там видно будет. Чего только не передумала Нина: родить ребенка без мужа и продолжать жить в этой деревне – это невозможно! Каждая жительница аула будет думать, кто отец ребенка, ведь про их связь с Курманбеком никто не знал. Оставить ребенка – значит навлечь гнев местных жителей. Скорее всего, Нине придется уехать.

Матвей зашел в ординаторскую после операции. Срочника скрутил приступ аппендицита. Операция прошла хорошо, и Матвей готовился идти к себе в казарму. Он не знал, что его ждет посетительница.

— Добрый день, — Нина встала с дивана, — я вас жду.

У Матвея выпал кусок мыла из рук.

— Надя, Надя!!! Как вы тут? Почему не сообщили? Ну, наконец-то вам удалось вытащить эту старую перечницу ко мне! — Матвей и предположить не мог, что это не Надя.

— Я не Надя, я – Нина. Я вас жду, чтобы поговорить с вами.

— Надя? Подождите, это что? Вы с дядей Колей меня разыгрываете? Где этот вояка?

— Да не Надя я! Я – Нина, фельдшер из аула. Вы мне нужны, я хочу с вами кое о чем договориться.

— Ничего не понимаю… Вы – копия жены моего дяди! Вы – одно лицо! Голос, волосы –все одинаковое! Надя, ну прекратите… Мне не смешно!

Примерно через полчаса Нине удалось доказать, что она не Надя. Да, у нее была сестра, но она погибла при бомбежке вместе с матерью. Она – одна. Совсем одна.

Она рассказала Матвею, зачем он ей нужен. Да, он знал, что жена его дяди не может иметь детей, сказалась детская травма, которую та получила, упав с дерева еще в раннем детстве. Но родители Нади были живы и здоровы. Какая-то фантастика: так похожи!

— Я уеду в Москву на стажировку, но к моменту родов уже приеду. Знаете, я все же хирург, а не акушер. Почему бы вам не поехать в город?

— Не могу. Здесь мой дом. Здесь я и буду рожать.

Зубкова Наталья (с)

Продолжение читайте здесь.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here